Волшебство Мугама

Восток часто ассоциируется с тайной, разгадать которую невозможно. Такой тайной окутано и происхождение мугама. Этот жанр народной музыки распространен от Африки до Китая, и потому его можно назвать и музыкальной традицией всего исламского мира.

Слово это переводится как «место», «пространство», но гораздо меньшее –так обозначался помост, на котором располагались музыканты. В разных странах оно произносится на свой лад: макам – в Турции, магом – в Центральной Азии, мукам – в Уйгурии, мугам – в Азербайджане. Обозначение особого пространства для исполнения мугама свидетельствует о том, что это явление профессиональное: в отличие от большинства фольклорных жанров (к примеру, той же русской народной песни) его не мог исполнять любой человек. Мастерство требовало долгих лет обучения, постижения структурных, ладовых и мелодических закономерностей, виртуозного владения голосом или инструментом, глубокого знания восточной поэзии и философии. Несмотря на строгое соблюдение традиций, формальных принципов мугамного искусства, истинный мастер никогда не повторялся. Да это и невозможно.  Мугам ведь записали на бумаге, как каноны Баха. Каждое поколение вносило в него свои оттенки, и в этом его уникальность.

Версий, объясняющих значение слова «мукам», еще больше чем особенностей его произношения. Значение «место», «пространство» получает также иное толкование: это определенная позиция, положение пальцев на грифе инструмента. Но недаром мугамисты говорят: «Если исчезнет мугам, исчезнут все музыкальные звуки».

Согласно некоторым источникам, арабский термин «макам» обозначает музыкальный лад. Мугам исполняется не внутри привычной нам западной семинотной системы, а внутри особого, очень древнего лада, который позволяет музыканту в рамках одного произведения совершать целые путешествия, настоящие перемещения в разных измерениях. И потому, вероятно, мугам сближают со средневековым суфизмом, чьи последователи, погружаясь в мир мугамных медитаций, самосовершенствовались и приближались к божественной истине, озарению. Существует также версия, что происхождение мугама имеет сугубо обрядовую, ритуальную подоплеку. Она не лишена оснований, поскольку любой фольклорный жанр вырастает из поисков людьми способов налаживания контактов с иным, высшим миром. Выдающийся исследователь мугама, классик азербайджанского искусства Узеир Гаджибеков считал, что XIV веке, в эпоху наивысшего рассвета ближневосточной культуры, 12 основных мугамов представляли собой 12 колонн музыкальной традиции. Есть мнение, что плавная музыка мугама берет начало в распевности коранического пения. Впрочем, его корни усматривают и в персидских гимнах «Авесты». Наконец, самая пожалуй интригующая версия. Слово «мугам» относят к семитско-арабскому истоку, переводящимся как «стоянка»: стоянка воспринимается как остановка на перепутье, как отдохновение путника или странника, выбор дороги, которую указывает сама музыка.

У азербайджанского мугама, разумеется, свой особенный вкус, как если бы мы говорили о национальной кухне: есть блюдо, примерно одинаковое, которое составляет гордость многих стран. Оно по-разному называется: плов, пилав, пилау и в каждом уголке исламского мира оно все таки отличается своими нюансами в рецептуре. Не такое уж и странное сравнение.  В суфизме музыку считают «пищей для души». Музыка насыщает, и потому, можно говорить о ее «вкусе». Азербайджанский мугам очень насыщенный, это сложная «смесь»: в ней можно услышать все мугамные оттенки Центральной Азии, Ирана, Кавказских стран. Так, здесь есть особый концепт мугама – длинные произведения, именуемые «свистами», в рамках которых исполняется несколько музыкальных форм. Для азербайджанского мугама вообще характерно свободное исполнение – это почти всегда импровизация, подобная джазовой. К нему вполне можно отнести известный латинский афоризм: semper idem sed non eodem modo (всегда одно и то же, но не одинаковым образом). От безусловности, неизменности фольклорного жанра – столетиями отшлифованная практика семи основных азербайджанских ладов (раст, шур, сейгях, чааргях, баяты-шираз, жумаюн, шюштер) и веками наработанная система (дестгях). От стихийности и имправизационности, о которой уже шла речь выше, в каждом исполнении мугама есть непредсказуемость, первозданность.

Вторая особенность азербайджанского мугама – виртуозность голоса, неважно, мужского или женского. Дело в том что для классического мугама характерно трио исполнителей: ханенде (певец, играющий на бубне и поющий в него для лучшего голосового резонанса) и музыканты, исполняющие партии на таре и кяманче.  При пении используют уникальную вокальную технику: сегодня она сохранилась помимо Азербайджана лишь в Иране (для тех, кто совсем не понимает о чем речь, можно сказать, что она отдаленно напоминает йодль). Голос здесь выступает как один из основных музыкальных инструментов и выполняет технически крайне сложную задачу. Очень много зависит от импровизационного дара специфического вокального мастерства певца, предполагающего не только широкий и богатый регистровый диапазон, но и особый навык искусства взятия высоких нот. Навык, требующий и точного на них попадания, и красочной вибрации, и длительного удержания.

Неслучайно, число исполнителей такого уровня совсем невелико. Имена Мирза Саттара, Гаджи Гуси, Мешади Иси, Джаббара Карьягды, Гусейнгулу Сарабского, Сейида и Хана Шушинских, Бюль-Бюля, Зульфи Адыгезалова, Абульфата Алиева, Агигат Рзаевой, Явер Калантарли, Шовкет Алекперовой, Сары Кадимовой, Рубабы Мурадовой, Гаджибабы Гусейнова, Ягуба Мамедова не только вписаны в мугамную летопись, они сами – это летопись. Безусловно, наибольшим авторитетом пользуется в мире Алим Гасымов, чье творчество можно охарактеризовать как мугамный авангард. Иная разновидность мугамного жанра – мугамы чисто инструментальные. Это относительно новое направление, заявившее о себе в начале XX столетия. Оно интересно тем, что здесь возможности солирующего инструмента – в основном тара и кяманчи – превосходят ресурсы певца, и тем, что по мнению многих, в таком случае импровизация абсолютно ничем не скована, а звуковые медитации получаются многограннее и разнообразнее. И сегодня имена выдающихся азербайджанских таристов и кяманчистов – Мирзы Саддыха (Садыхджана), Мешади Джамиля Амирова, Мирза Мансура Мансурова, Гурбана Примова, Ахмеда Бакиханова, Ахсана Дадашева, Бахрама Мансурова, Рамиза Кулиева, Гаджи Мамедова, Исмаила Талышинского, Гылмана Салахова, Талята Бакиханова, Адалята Везирова, Габиля Алиева – наряду с великими ханенде также причислены к сонму избранных. Впрочем, есть тут и свои минусы, ибо в таком исполнении несколько нивелируются присущие мугаму сакральность и неопознанность, более свойственные человеческому дыханию и голосу, нежели инструментальному звуку. К тому же вокально-инструментальные мугамы поются на стихи мастеров далекого прошлого, а поэзия Низами, Хагани, Насими, Хатаи, Физули, Вагифа и Ширвани «питает души» даже тех, кто не понимает языка.

По мере же развития жанра мугам начали сольно исполнять и на прочих народных инструментах: уде, каноне, восточной гармони, зурне, балабане, а в наши дни мугамная импровизация стала доступа европейским скрипке, кларнету, саксофону и фортепиано.

С фортепиано, кстати, связано зарождение в Азербайджане уникального по своему сплаву джазового стиля джаз-мугам, основоположниками которого стали пианисты Вагиф Мустафазаде и Рафик Бабаев.

Необходимо подчеркнуть, что мугам вообще оказал фундаментальное воздействие на всю профессиональную азербайджанскую музыку. Именно с мугамом Узеир Гаджибеков попытался объединить европейский инструментарий, и оперный жанр в первой национальной опере «Лейли и Меджнун» (1908). Более смелую реформу предпринял Фикрет Амиров в 1948-м, создав симфонические мугамы «Шур» и «Кюрды-Овшары». Радикальное преломление мугамных принципов состоялось в творчестве Хаяма Мирзазаде, Арифа Меликова и Акшина Ализаде, сумевших соединить мугам с современными композиторскими технологиями. Но едва ли не самый авангардный прорыв в синтезировании мугама с новейшими выразительными средствами совершила Франгиз Ализаде, чьи произведения пронизаны различными мугамными смыслами, контекстами, курсивами и дискурсами. Так что этот жанр, история которого исчисляется веками, постоянно обновляется, всегда оставаясь – в подлинном смысле слова – современным.

К сожалению, сегодня при всем желании нельзя представить себе тот мугам, что был 500 лет назад. Это напоминает дерево, которое когда то выросло из семечки: таким его уже не увидишь, оно постоянно разрастается. Процесс эволюции естественен, и как раз он гарантирует вечность, непреходящесть, в том числе и этой музыкальной культуры. Однако в последнее время все меняется драматическим образом: мугам поют даже в манере «поп»! такие певцы сразу берут тебя «в оборот»: ослепляют и оглушают. Американцы дали такому явлению определение flashy – «как вспышка фотоаппарата».  Играть  flashy означает играть так, чтобы все сразу зажмурились. Может быть так происходит потому что исполнитель хочет немедленно показать, какой он профессионал и как здорово он умеет играть. Классический же мугам подразумевает неспешность, даже некоторую статику, постепенность развертывания темы, что позволяет сконцентрироваться на внутреннем, глубинном, сакральном.  Мугам «не терпит суеты», он чужд перепадам, контрастам, противоречиям.  Его течение – это деление, растворение или перетекание из состояния в состояние, являющееся, по сути, длительным погружением в один и тот же строй мысли и чувства, замкнутый на самом себе. В мугаме всегда есть момент, когда мелодия достигает своей кульминации, но современные музыканты не подводят тебя постепенно к этой точке, а практически начинают с нее. Вероятно, это прямое следствие современной массовой культуры, когда у слушателей тоже не хватает терпения дожидаться кульминации. Хочется верить, что приобретая характер открытой и способной к всякого рода симбиозам, трансформациям и модификациям формы, мугам не потеряет своего главного качества, которое заключается в том, что это очень глубокая музыка.

 

Рауф Фархадов журнал Баку №3 (10) май-июнь 2009