Не лгите, вас там не было…

Sharing is caring!

Ежегодно, в канун годовщины ходжалинских событий в Армении принимаются лгать что есть силы, чтобы замазать, закамуфлировать правду о Ходжалинском геноциде. Излюбленный прием – это ссылки на Аяза Муталлибова и Эйнуллу Фатуллаева, что, в общем, понятно: как можно, имея в руках такие козыри, не воспользоваться? Только карты ведь крапленые…

Другой козырь – имена иностранцев, еще желательнее – европейцев. Годится Мазанова из Чехии, болгарская журналистка Паскалева. Они хоть и женщины, но кровожадные, им нравится защищать зверей, убивавших безоружных ходжалинцев, и врут поэтому, что есть силы, ведь турок убивают, мусульман. Им это приятно.

Но Ходжалы был не так давно, всего 21 год назад. Живы свидетели, их много, и поэтому десяткам других иностранных извергов, армянам лучше помолчать.

Скажу о себе, так как в марте-мае 1992 года я служил в азербайджанской армии, в воинской части, базировавшейся вначале в Агдамском железнодорожном вокзале, в железнодорожных вагонах, а потом мое подразделение было направлено в агдамское село Шелли.

Лучшей иллюстрацией тех дней могут быть фотографии с выставки, проведенной в Музейном центре Баку французским фотографом, г-жой Фредерики Ленгейн, посвященной 20-ой годовщине геноцида в Ходжалы. Она находилась в те дни в Агдаме, и на ней было то, что видел я – простой азербайджанский солдат.

Раненных и женщин из Ходжалы привозили и приводили группами, по мере освобождения из плена. Обменом ходжалинцев занимались местные, агдамские неформальные боевые отряды. Мы же – одна из первых государственных воинских частей, направленных в этот город, пока только осваивались в незнакомом городе, получали оружие и технику и помогали размещать несчастных в вагонах железнодорожного состава, в котором жили.

Мне тогда запомнилось, что все ходжалинцы, которые приводили к вагонам, были босы, в носках или перевязанных шарфами ногах. Потом мне объяснили, что обувь с них была снята армянами, чтобы далеко по снегу не убежали.

Женщин и мужчин привозили в армейских УАЗ-ах и вели под руки к вагонам. Они молчали, шли понуро. Самое трудное для меня – молодого бакинца, почти гражданского человека, было видеть этих женщин. Считалось, что все они изнасилованы, и, кажется, женщины знали о мыслях тех, кто на них смотрел.

В вагоны, в которых размещались пленные, мы заходить попросту боялись – настолько страшны были лица. Я пытался заглянуть внутрь, через грязные вагонные окна, и встречался с пустым, отрешенным женским взглядом.

Вагоны молчали, и только вечером, ночью, на весь Агдам раздавался страшный женский вой.

Почему, если ходжалинцев убивали азербайджанские бойцы, как утверждают армяне, наши же солдаты вызволяли ходжалинцев из армянского плена? Чтобы те рассказали, кто их убивал? И был ли хоть один житель Ходжалы, который сказал, что в них стреляли свои?

Такое сказал тогда Аяз Муталлибов и десятки раз потом объяснял, что «его неправильно поняли».

Почему Муталлибов врал тогда, и зачем нужно армянам врать по сей день, понятно всем, без лишних объяснений.

Гражданка Чехии врет, что тележурналист Чингиз Мустафаев был убит за то, что…

Чингиз был убит в дни моей службы в Агдаме, в бою у села Нахчываник. У этого села были также убиты три врача из Агдамского военного госпиталя. Одну из них – героя Азербайджана Гюлю – Гюльтекин Аскерову, разнесло на куски выстрелом из армянского гранатомета. Армянин видел, что перед ним женщина, но выстрелил.

«Мы ее собирали, по частям», – рассказывал мне потом хирург Агдамского госпиталя Эльдар Алиев. Он жив, работает сейчас в частной бакинской клинике.

У Гюли осталась малолетняя дочь, без отца. Девочка выросла, сейчас она взрослая.

Вторым врачом, убитым в Нахичеванике был герой Азербайджана, агдамец Мухтар Гасымов. Еще до захвата Агдама его родные вывезли из города тело Мухтара, выкопав из могилы. Я и товарищами хоронили Мухтара во второй в Баку, на Аллее Шехидов. Выстрелили в воздух из автоматов, взятых у солдат, из почетного караула.

Третьим убитым врачом был местный фельдшер, служивший в Агдамском госпитале.

Эльдар был первым хирургом, на операционный стол которого принесли Чингиза Мустафаева. Армянская пуля попала ему под короткий бронежилет, чуть ниже пояса. Этот бронежилет все видели по телекадрам, на которых Чингиз сбегает с камерой с земляного холма.

Я бы не хотел, чтобы родители Чингиза, ныне здравствующие, читали армянскую ложь о причине смерти сына. Разве мало им боли от потери любимого?

В Шелли меня назначили командиром градобойного орудия – старой советской зенитной установки, — из которой мы должны были бить по занятому армянами Аскерану. Но я не мог стрелять после того, как выстрелив из пушки в первый раз, ночью, я через полминуты сжался, услышав за холмом многоголосие женского крика.

Я не понял – кто кричит, откуда? Мне ответил наводчик орудия – участковый милиционер из Шелли.

«Это ходжалинские женщины, еще не вызволенные. Их держат в сарае. Их бьют, чтобы ты их слышал и не мог стрелять», — пояснил милиционер.

Спустя неделю мы видели пленных женщин вдали, с нашего поста. Перед нами расстилалось поле. Справа пост боевого отряда командира Ягуба, чуть левее на горе — армянское село Храморт, которое тогда он контролировал. Слева пост батальона Фреда Асифа (Асиф Магеррамов – герой Азербайджана. Асиф и Ягуб давно в мире ином).

А перед нами – поле. На это поле армяне привезли в прицепном кузове четырехколесного трактора около 15 азербайджанских женщин. На них были надеты что-то вроде черных танковых комбинезонов, на голое тело. Оно – черное от множества побоев, было видно из огромных дыр комбинезонов.

Женщин заставили копаться в земле, может, сажать картошку.

Мы, в окопах на возвышении, оцепенели. Никто не хотел стрелять, чтобы женщин увели с заснеженного поля и не заставляли работать раздетыми, на морозе. Мы боялись попасть в своих.

Я молча лег за пулемет и выпустил пару очередей. Пули до поля не долетели. Тогда я выстрелил из пушки снарядом, на котором не было взрывателя. Снаряд, как камень, вонзился в поле рядом с трактором. Женщин тут же увезли за холм, и больше мы их не видели.

Через месяц этой же пушкой я подбил армянский бронетранспортер. На этот раз снаряд был со взрывателем. Башню выбило из БТР, из внутренности машины поднялось пламя.

Врут о трупах ходжалинцев, изуродованных якобы азербайджанцами из Народного фронта. О причинах изменений, произошедших с лицами покойных спустя два-три дня после их убийства армянами, судачили тогда и мы – солдаты. Почему лица тех, кто остался лежать на снегу, в лесу, оказались изуродованы, и кто это мог сделать?

Ответ на этот вопрос я получил уже в Шелли, когда видел сытых от поедания трупов шакалов, разгуливавших по ничейной территории — простреливаемой и не контролируемой солдатами враждующих сторон. Однажды я переполз через наши окопы и чуть не наступил на толстенную змею, раздувшуюся от трупного мяса.

Если о трупах, то пусть посмотрят на фотографию, снятую московской журналисткой Викторией Ивлевой, вошедшей вместе с армянскими бандитами в Ходжалы и ставшей свидетелем геноцида. На переднем плане снимка лежит труп мертвой девушки-азербайджанки, рядом с другими женскими и детскими телами. На среднем плане – загруженный до крыши «Жигули», вывозящий из домов матрацы. Позади — горящий ходжалинский дом.

И не под контролем азербайджанских войск находились территории, на которых армяне расстреляли ходжалинцев. Для того чтобы наши солдаты убрали тела ходжалинцев, армянские и азербайджанские вооруженные отряды достигли договоренности о временном, на несколько часов, перемирии. Армяне разрешили вынести трупы, а после того, как тела были нашими вынесены, армяне вновь закрыли доступ к полю, впитавшему кровь невинных мужчин, женщин и детей.

Такая вот тяжелая правда, неведомая лгунам. Их не было там, чтобы разглагольствовать сегодня о Ходжалинской трагедии.

Кямал Али

minval.az

shares